Последняя ночь у лунного озера

Автор
Опубликовано: 51 день назад (16 февраля 2020)
Блог: sweet_nonsense
Редактировалось: 1 раз — 16 февраля 2020
0
Голосов: 0
Когда я был ребёнком, с окончанием каждого учебного года над моей скромной и застенчивой персоной нависала немилость быть отправленным (читай, низвергнутым) в детский лагерь. Родители полагали, что всякий новый раз это должно пойти мне на пользу.
Но этого не случалось. Единственная польза, хоть как-то на меня воздействующая, заключалась лишь в чистом лесном воздухе. В остальном же бессмыслица имела место быть в пост-совковых лагерях пионерского образца, разбросанных по всей московской области, куда сплавляли своё отродье представители низших социальных слоёв. В этих дощатых и аварийных заведениях, я имел неудовольствие лицезреть подрастающих, в большинстве своём, гопников; и иногда пытался налаживать контакты с подобными себе шокированными отщепенцами и изгоями. Не расцениваю этот опыт за очень полезный, да. Лучше бы его вообще не было. Да и поведать мне хочется не об этом.


Как только я перебрался за черту пятнадцатилетия, отправить меня в детский лагерь уже не представлялось возможным – мол, дюже взрослый. Но в то лето беззаботной середины двухтысячных годов, мои родители также решительно не желали, чтобы я сидел дома, и всё таки добыли для меня путёвку, только уже не в лагерь, а на некую «турбазу». Однако, до самого прибытия я так и не представлял себе примерно, что же это такое, и потому за оставшиеся до отправления пару недель был ужасно заинтригован. Надо сказать, что путёвка оказалась не простая, и моё пребывание на вольных широтах не подразумевалось, так сказать, беспризорным. Билетик достался от знакомых, состоящих в какой-то благотворительной организации, где каждое лето на отдых снаряжалась небольшая группа подростков и детей. С мелкими отправлялось по одному родителю, для остальных же два человека от организации выполняли функции вожатых. Я был из числа самых старших, нас таких набралось всего четверо или около того. В общем, ожидалось что-то непривычное.

Место находилось под одним далёким городом в очень живописном краю, куда мы ехали на поезде сутки с лишним. Собственно, это стал мой первый в сознательной жизни визит на природу в подлинном, широком смысле слова – никакие подмосковные леса, при всём к ним почтении, не сравнятся с теми. А ещё там были совершенно кошмарные, опасные насекомые типа ктырей и оводов, одичавшие комары, гигантские стрекозы, бабочки и пауки. Змеи и крупные рогатые животные тоже обитали, но я их не встречал.

Организацией были арендованы деревянные домики прямо на опушке подле леса. В каждом размещалось по две койки. Так как я приехал без родителей, домик пришлось делить с чуваком из числа таких же. В общем-то, он был культурен, тих и спокоен, прямо как ваш покорный слуга. На одного жителя приходилось по тумбочке и постели, также в номере наличествовал письменный стол и целый один стул. А у других ребят ещё имелись вешалки для одежды – нам с этим почему-то не повезло.
Люди от организации имели педагогическое образование и наиболее податливое наше сообщество контролировали. Я же, согласно своим антисоциальным рефлексам и привычным манерам поведения, держался особняком. В чём заключался контроль? В формальностях – совместное посещение столовой, занятие свободного времени какой-нибудь спортивной или творческой активностью. Кроме того, турбаза, как водится, размещалась при озере, куда, к досаде некоторых, нельзя было самовольно пойти купаться (только вместе со всеми) – а значит вообще надолго пропадать из поля зрения взрослых, хотя бы даже чужих родителей, кои тоже соучастно приглядывали. Ну и если кто не в курсе – на здоровенных территориях турбаз обыкновенно находятся и многие другие домики (в нашем случае даже целые отельчики), занятые третьими лицами.
Я не был склонен пропадать из поля зрения, но и пинать мяч меня сложно было принудить. С нашей псевдо-лагерной, так сказать, опушки, я если и исчезал, то в ближайшие подлески, просто ради ходьбы-прогулки, и иногда выходил к берегу озера, где открывался очень милый вид. Плавать я, кстати, не умел, и потому в воду вообще не совался; а будучи отрекомендован как юноша неглупый, думаю, определённый кредит доверия у вожатых я всё таки заслужил, и они на мой счёт вообще не парились. И я ни разу их не подвёл.

Вопреки всей красоте просторов и попыток вожатых занимать наш контингент активным отдыхом, в том числе и походами, вечерними кострами, всякими там конкурсами – было обыкновенно тоскливо. Я ничего не мог с собой поделать – поездки в гоп-лагеря меня травмировали, и уже просто находясь вдали от дома мне становилось грустно. Но, разумеется, всё времяпровождение с этими людьми было несравненно лучше любых гоп-лагерей. Только моя жажда оказаться дома за компьютером как всегда брала верх, и ничто другое меня не интересовало – я просто ждал конца. "Общение" с немногочисленными сверстниками то ли быстро исчерпало себя, то ли не завязывалось вообще – уже и не вспомню. В какой-либо социальной реализации я однозначно не нуждался. Но вот от общения с девушкой бы не отказался, пожалуй, да только в числе ровесников были одни лишь парни. И, к тому же, я не умел общаться с девушками.

Надо заметить – будучи что пубертатом, что подростком, да даже через пару лет – мужское общество меня всегда ужасно смущало на тему общения с полом противоположным, оное всегда как-то искажалось и выставлялось в дурном свете. Я всегда был ужасно скептичен насчёт ололо-любовей до совершеннолетия (и любви вообще); сама мысль о незрелых "отношениях" повергала меня в конфуз, ибо такое мне виделось пи$дец каким аморальным и откровенно неразумным явлением. И если лет в десять мне было тошно слышать от ровесников (во всё тех же лагерях или школе) какие-то вопросы типа "а у тебя есть девочка?", то тем летом, конечно, я уже вовсю сёрфил на волнах полового созревания. Что, впрочем, не отменяло моих убеждений. Словом – женщины уже были интересны, но в любовь я не верил.

Разумеется, на территории отдыхало много народу, но наша опушка находилась поодаль, и других подростков мы наблюдали в столовке, да мимоходом. Также наличествовали беседки, где обычно зависали компании молодёжи лет двадцати – казавшиеся тогда нереально взрослыми, очень такими сурьёзными. Покидать навязанный микро-социум, конечно, было можно. Но я себя хорошо знал – у меня не было способности подойти и заговорить с незнакомкой, какой бы она ни была прекрасной. Да и за минувший год я пережил тяжелую депрессию и своеобразный моральный упадок; а под рукавами футболки на моих предплечьях сияли алым цветом первые рубцы – осенние источники хорошего настроения. Прошедшей весной я задумал отращивать длинные волосы, и был к тому времени сильно обросший, вечно лохматый. Бессознательно, я уже вступил в легион декаданса, и оглядываясь вокруг себя на нормальных людей, я не ощущал какой-то особенной с ними связи, а скорее только замечал больше различий. Так образовалась едва заметная трещинка между мной и социумом, из которой потом разверзлась целая пропасть.

Время шло не так быстро, как мне хотелось бы, но и на месте не стояло. Дни тянулись похожими друг на друга. И вот уж я никак не ожидал, что за три дня до отъезда совершенно потеряю покой.

Из-за прекрасной незнакомки.

Это случилось в столовой, и забегая вперёд – нигде более случиться не могло. Как всегда по утру наш отряд проследовал в столовку и занял свои места за двумя длинными рядами столов. Пятнадцатилетний квартет в составе меня, моего соседа и ещё двух парней умещался, по случаю, за предпоследним или последним столом, близь ко входу, ибо мы всегда плелись в конце всей колонны. Отсюда вся столовая обозревалась хорошо, и в то утро я не мог не заметить это бледное лицо в обрамлении чёрных волос.

В половину десятого, когда мы приходили, народу там было обыкновенно мало, так сталось и тем утром. Я очень растерялся, и пытаясь не выдать этого, быстро расправился со своей кашей. Меня переполнило непонятное тревожное воодушевление! Я даже несколько запаниковал, ибо не понимал, как лучше поступить – и поступить руководствуясь какими основаниями? Допивая какао, я очень надеялся только, что моё беспокойство внешне никак не проявляется. Лицом в её сторону сидел возле меня К., но он её будто бы и не видел. Постепенно из нашей большой толпы народ начинал относить пустые тарелки, и ситуация приняла более благоприятный для меня оборот. Я боялся, что девушка вдруг поднимется и пойдет на выход – и мне бы пришлось форсировать взгляд, и это, наверное, все заметили бы. А я не хотел, чтобы заметили. Я и зрительного контакта с ней боялся почему-то – от обычной неуверенности в себе, должно быть. Но в тот момент я приготовился – предстояло самому пройти мимо и посмотреть ей в глаза. А иначе и нельзя было. Напряжение меня охватило страшное! Я даже и не подозревал, что могу такое испытывать.
И я сделал это, будто бы легко и непринуждённо. Просто прошёл мимо и бросил взгляд. Она подняла на меня глаза.
Я не споткнулся, не выронил посуду из рук, и даже ощутил на секундочку, что всё как всегда. Но что-то внутри меня перевернулось.
Она была одета в черный балахон и джинсы. С ней сидели её родители, хотя лет ей было достаточно, чтобы обойтись без сопровождения. Но это была необыкновенная девушка.
Кто всё съел – опционально отправлялся на улицу ждать остальных, чтоб затем всем скопом в обязательном порядке маршировать обратно. На площадке у столовой размещались маленькие ларьки, где местные старики торговали всякой снедью – фруктами, овощами, рыбой. В числе уже позавтракавших я ждал там, на этой площади, а внутри сгорал от нетерпения. Вскоре отряд начал вырисовываться снаружи; причина же моего безумного интереса оставалась на месте. Я решил, что уйду вместе со всеми, и сразу же тайком вернусь.
Проследовав, наконец, со всеми до опушки (это занимало минут семь) – я стратегически помелькал перед вожатыми, неспеша прошёл по асфальтированной дорожке, свернул за ближайший из чужих домиков и бросился бежать.

Кажется, это было самое долгое утро, хотя всё описываемое укладывается в какие-нибудь полчаса. Прибежав обратно в столовую, я не обнаружил её там. Весь оставшийся день я слонялся по жилой территории базы, возвращаясь к своим аппартаментам только перед обедом и ужином, тая надежду, что увижу её в столовой вновь.
Но её не было нигде.
Я ходил и задавался вопросом – я ли это? Если бы из-за дерева вдруг вышел мой двойник и спросил, чего я ищу – я не удивился и не нашёлся бы, чего ответить.

Следующим утром в столовой не было ни её, ни её семьи. Этот момент очень огорчил меня, ибо опосля всех давешних исканий я твёрдо решил, что если увижу её здесь снова, то просто не пойду со всеми обратно – чёрт, это же было так глупо! Я задумал проследить за ней, чувствуя совершенную уверенность, что она обязательно оглянется – и подать ей знак. А вот что за знак, я не знал. Не знал, но был уверен, что надо действовать.
Я позавтракал чуть более спокойнее, чем прошлым утром, и вышел на площадь. О, мои глаза! Она взглянула на меня, стоя у палатки с фруктами, где её мать (тоже очень красивая) покупала что-то. Мне вдруг стало легко. Бессознательно я поднял ладонь в приветствии – и девушка ответила тем же. Тогда я заметил, и до сих пор мне неведомо, косметические ли были у неё тени под глазами, или нет? Кстати, это был рискованный момент, так как это место обозревалось из довольно больших окон.
В долю секунды всё в моей голове сложилось в ясный план, и ноги понесли меня в обход, к дальнему углу здания, за коим я обозревал площадь, но не выход из столовой – соответственно, и меня оттуда видно не было. Почему-то я предположил, что мать с дочерью сейчас воротятся восвояси, но нет, они направились в трапезную. Половина нашего отряда, тем временем, уже собралась у выхода. Недолго думая и оценив такой расклад, я подошёл, чтоб отметиться в качестве массовки. Как назло, один из ровесников, пай-мальчик и душа компании, докопался до меня с какими-то вопросами о планирующемся этим вечером прощальном костре, и мне составило труда и терпения вежливо от него отделаться. Наконец, дождавшись вожатых и проследовав чуть-чуть позади всех, я притаился за ближайшим деревом, а потом направился обратно.
От восторга у меня заплетались ноги.
Я даже не успел сообразить, где лучше подождать – и чего же именно ждать, как увидел её, пересекающую столовку по направлению на выход, то есть прямо мне навстречу. Это был невероятное мгновение, я сильно растерялся – внутри закипала паника, какие-то сомнения а-ля "надо мне это?", и в то же время стало как-то необычайно весело, даже азартно. Встретившись с ней взглядом, я взял себя в руки и старался держаться невозмутимо.
Мы отошли в сторонку от входа. Девушка достала пачку сигарет, ловко выкинула две тонкие палочки – одну сразу закурила, вторую протянула мне. Я взял, хоть и не курил, и назвал своё имя.
Она тоже представилась и сообщила, что сейчас нормально поболтать не получится, и мы условились встретиться здесь же, в половину двенадцатого ночи. Тогда же она успела поведать, что не хочет, чтоб мамка видела, как она с кем-либо общается – это, впрочем, я интуитивно ощущал и понимал как само собою разумеющееся.
Ростом собеседница была чуть ниже меня – а я был тогда около 175 сантиметров, не выше. У неё был удивительно безразличный взгляд. Ситуацию, в которой мы оказались, вроде бы никак нельзя было назвать для каждого из нас типичной, но она выглядела скучающей. Оказалось, тогда ей было "глобально скучно", и это никак не было связано с моим появлением.
— А ты не куришь? — спросила она вдруг напоследок, что я даже застеснялся. — Научу.

Добавила она с важным видом, и я тем более не нашёлся. Мы впервые улыбнулись друг другу, и она упорхнула в буфетную. Я закинул сигарету в широкий карман бриджей, обогнул здание со стороны без окон и помчался на опушку.
Тот день длился долго. Я даже не догадывался, о чём буду говорить, и как вообще смогу что-то мыслить? Но я предвкушал эту встречу, как некий безумный и опасный аттракцион. Днём мне удалось тактически задремать, после чего я чисто механически принимал участие, вместе со всеми, в приготовлении к костру. Я бродил и собирал ветки, перед взглядом проносилась земля, трава, палки, ветки, но в мысленном взоре она всё также неспеша затягивалась и выпускала дым, посматривая на меня задумчиво.
Воображаемый сигаретный дым вскоре поднимался в сумеречное небо дымом костровым, хвойным, буйным. Вокруг сидели люди и приторно-задушевно о чём-то говорили. Физически я находился среди них, но мысленно летал где-то далеко, и ждал, ждал ночи. На дворе царил конец июня, и темнело очень поздно.

Обычно, формальный отбой у нас объявлялся в десять вечера, но по поводу прощального огня гуляли до одиннадцати, что едва не помешало моим планам. А ещё я очень надеялся, что за день мой сожитель утомится и мертвецким грузом свалится спать, но этого не произошло. Парень оказался вполне себе бодр и ложиться явно не собирался – а как это часто бывало, уселся за стол и рисовал что-то в своей любимой толстой тетради. Пришлось сказать ему, что у меня особенное настроение, и я намереваюсь погулять в одиночестве. Пользуясь случаем, я упростил всю задачу – договорился, что не стану запирать дверь на ключ, как нам велено было делать перед сном всегда.
Выходя иной раз, на ночь глядя, в сортир, первым впечатлением была необыкновенная, глубокая тишина, какбы настолько даже оглушающая, что все фоновые звуки стоящего почти вокруг ночного леса не сразу становились заметны. Это всегда было очень волшебно. Теперь же, с бушующей бурей эмоций внутри, я спешно шагал по сонной деревушке, и только мою асфальтовую тропу к центру базы освещали фонари под стремительно темнеющим куполом неба. Справа на водной ряби озера растянулось и мерцало лунное отражение, что понемногу меня успокаивало.
Ни часов, ни мобильного телефона у меня с собою не было – и дома не было, как таковых, кстати, тоже. Обходился как-то. Да, пришел я поэтому минут на десять раньше, но пролетели они незаметно.

Завидев вдалеке бледное лицо А., приближающееся сквозь темноту, я прошествовал ей навстречу. Моё сознание, кажется, претерпело какую-то божественную очистку – мне стало легко и хорошо. Мы взялись за руки и направились дальше по дороге. В болезно-рыжем свете фонарей я рассмотрел, что девушка одета в кружевную кофту и длинную юбку, всё чёрное. Она оказалась очень худой, и со своей неизменной прической выглядела девочкой-призраком в лучших традициях японских ужастиков.
Следующие несколько часов мы провели сидя на песке, глядя в неустанно играющее бликами озеро и болтая обо всём на свете. Да, она сидела на песке в юбке – сказала, что уже в этом наряде пофотографировалась, и теперь можно валяться хоть в космической пыли. На мне были чёрные рубашка и джинсы, тоже до сего случая чистые – я надел их пару раз в прохладные дни.

Девушка оказалась старше меня на три с половиной года, и добрую половину этой нашей с ней разницы в возрасте провела в психушке. Угодила она туда из-за панических атак и навязчивых кошмарных состояний, вызванных страхом собственной смерти. Воображение у этой девушки, воистину, было богатое, даже богатейшее – ни с того, ни с сего, она начинала говорить о чём-то, о чём и речи не было, но вдруг подводила к какому-нибудь слову или ассоциации, высказанным ранее, чтобы совсем не выглядеть сумасшедшей. Это было обезоруживающе. Врачи, как она сказала, "выдали" ей шизофрению.

Я понимал, что сперва испытывал симпатию. Но довольно быстро она превратилась в трепетное восхищение и инфернальное почтение, лихо закручивающиеся и образующие очень энергичное и сильное чувство, от коего билось сердце! Ничего подобного я никогда не ощущал. Но и продолжал повторять себе, что не верю в любовь. И что-то внутри меня над этим всем смеялось.
Этой ночью я изменился навсегда.
Она говорила, что теперь факт неизбежности смерти делает её поистине счастливой; что она ненавидит дневной свет даже больше, чем тараканов; и что древние греки уже всё знали о музыкально-математической сущности космоса, и у неё в связи с этим большие планы.
Я слушал, и очарование переходило всякие границы. Было сложно поверить, что может быть так хорошо. А мы просто сидели плечом к плечу, держась за руки. Конечно, я тогда возбудился во всех смыслах слова, но думающая-то голова у меня всегда находилась на плечах – и лишние мысли меня вообще не беспокоили. То, что мы вообще разговаривали здесь и сейчас – уже было чем-то фантастическим, совершенно запредельным опытом.

А в моём подсознании происходила важная работа, синтезированная чувствами, которые меня захватили. Оно постигало, что я определял словом 'любовь' всю ту порочную суету и чепуху, которую так называли обыватели во своих всевозможных массмедийных продуктах, которые мне не повезло увидеть (а книг я тогда, к сожалению, не читал). И своим атеизмом к любви я какбы отрицал всё то поверхностное и навязываемое, однако просто ничего не зная о настоящем чувстве. Проще говоря, в моём мозгу отделялись зёрна от плевел – Светлое Чувство озарило мою душу и затаилось в ней; а всё, что я до этого узнал от грязных людишек, обозначилось как потребность, обусловленная инстинктами (лучше всего они называют это "отношениями"). Всё это постепенно осеняло меня следующие пару месяцев; а тогда, рядом с ней, я просто был счастлив, как никогда.

Нет, понимаете ли, я не могу сказать, что конкретно влюбился тогда в неё раз и навсегда. Я испытал Светлое Чувство, да. Но всё-таки мы были вместе совсем чуть-чуть, лишь крошечное мгновение, которое я под микроскопом своего сердца охотно превращаю из чуть ли не фантасмагоричной легенды во вселенную одной ночи. Ибо это было чисто и идеально, насколько вообще возможно. Я готов был влюбиться. Нужна была только взаимность.
Так вот, возвращаясь на пляж – мне было ужасно любопытно узнать больше о её пребывании в психушке, но тема, очевидно, намечалась бы не самая весёлая, и я генерировал другие вопросы.
Эта девушка любила ванильные пудинги-десерты, сфинксовые бабочки-бражники, книги Ильи Масодова, бензиновые разводы в лужах, одноимённый альбом группы Omega and the Mechanical Animals, жёлтый цвет, советские калейдоскопы и прятаться в городе будучи застигнутой врасплох во время грозы. А ещё она одобрила мою идею отращивать волосы.
Я заметил, что собеседница обута в кеды – такие же черно-белые конверсы, как у меня.
Заглядевшись на это, я сказал:
— Ну надо же...
И она, внезапно, поцеловала меня в щёку, сразу же объяснив, что раздумывала, сделать это или нет – и я какбы сам подсказал. Я же совсем оцепенел, и через какое-то мгновение, преодолев сковывающую робость, живо повторил её манёвр.
И понеслось.

Мы целовались так, как только могут душевнобольные – аккуратно и даже как-то боязливо, и нежно, бесконечно нежно.
Может, это странно прозвучит, но такого я никак не ожидал. Кому-то может и покажется, мол, чего тут такого? А я был тронут. Так тронут, что даже немного сошёл с ума, наверное. Это было слишком здорово.
Какое-то время мы сидели обнявшись, как настоящая парочка, и долго молчали. В те мгновения мне казалось, что мы давно уже знакомы, и встретились здесь после многовековой разлуки.
Ночь вошла в самый свой зенит, небо потемнело максимально, а луна сияла ещё ярче, образуя композицию высокого контраста. Мы поднялись с песка, отряхнулись и побрели с пляжа прочь.
Я держал за руку это прекрасное создание и едва ли отворачивался от неё. Для девушки, ещё недавно закрытой в палате с дверьми без ручек, она выглядела потрясно, очень достойно – я заметил гордый стан, плавную походку и какую-то общую безмятежность движений и мимики. Это был падший ангел. В её горящем, полубезумном взгляде мне открывалось, что она знает многое, слишком многое. Когда я засматривался в эти глаза, она подносила к губам пальчик, мол, тссс! Или подмигивала, или же выпучивала их и показывала язык.
Думаю, она смеряла взглядом всё бренное бытие с высоты, где уже нет никакого возраста.

Медленно мы пересекли центральную часть базы, и направились в сторону, куда я заходил только единожды – вчера, когда искал её. Там располагалась большущая детская площадка, где среди прочего имелись массивные двухместные деревянные качели, на коих мы удобно устроились.
— Самое лучше место, чтобы обучить тебя курению! — торжественно объявила она.
Надо заметить, что на пляже мы были не единственной парой, и по пути сюда видели гуляющий народ. Но здесь не было ни души.
Год назад, когда один мой школьный приятель пристрастился к курению, я пожелал из любопытства попробовать, каково это, хотя табачная вонь и перспектива заполучить неконтролируемую порочную привязанность меня довольно отталкивали. Конечно же, я тогда прокашлялся и отплевался, а сигарета из моих пальцев была тут же изъята.
Я поведал об этом опыте, и она посмеялась.
Ума не приложу, откуда у этой девушки взялись всамделишные контрабандные сигареты (причём сама сказала: "такие в наших магазинах не купишь"), а в тот момент мне сие утверждение ни о чём не говорило. Меня не заботило даже то, как потом мне пришлось бы объясняться, если бы кто-нибудь почувствовал от меня этот запах.

Обучение началось с разминки: выдыхания в мою сторону нескольких обильных затяжек. Роль пассивного курильщика была для меня далеко не в новинку, поэтому организм никакого сопротивления не выказывал. Затем она раскурила вторую, объяснила и показала, как лучше объять губами фильтр и плавно тянуть. С её тонких пальчиков я выкурил всю эту сигарету, а она заворожённо наблюдала. Я чувствовал, что она вкладывала в сие просвещение душу – её слова, голос и интонации были искренне доброжелательны, и в конце она похвалила меня, радуясь, как ребёнок. Мне показалось, что мы сейчас выполнили какой-то странный ритуал.
Позже мы с приятелем установили, что это были за сигареты, так как я запомнил дизайн пачки – а в бриджах сохранился почти не пострадавший образец продукции с логотипом изготовителя (я до сих пор храню её как священную реликвию). Собственно, само курево оказалось лайтовым, и не мудрено, что я тогда осилил.
Чтобы избавиться от непривычного и неприятного табачного привкуса, я агитировал собеседницу пройтись до ближайшего питьевого фонтанчика, коий был замечен по пути.
Вернувшись на детскую площадку, А. изъявила желание покачаться на более скоростных, одноместных качелях. Выбрав таковые, и подтянув подол юбки, она важно уселась и взглянула на меня, как кошка. В её глазах отражалась луна. Раскачивать эту хрупкую особу не составляло труда – я вошёл во вкус и только просил её держаться крепче. Небо уже начинало светлеть.
Какое-то время мы ещё покачивались на качелях-купе, и я рассказывал ей о своих школьных пакостях, коими, без малого, даже гордился. Она, в свою очередь, с любопытством слушала и хохотала, поскольку сама аналогичное заведение не окончила, бросив в шестом классе. Из некоторых других её экстраординарных высказываний я сделал вывод, что семья у неё обеспеченная.

Вдоволь засидевшись, мы снова отправились бороздить просторы базы, и вскоре вышли на очень красивую, усаженную цветами длинную аллею. Кое-где вдоль оной виднелись скамейки, но и здесь никого не было – царила очень специфическая, звенящая тишина. Девушка возле меня – ни то появившаяся из сна, ни то заманивающая в сказку – как-то оживилась, смотрела на меня и разговаривала свободнее и будто бы проще. Я же заметил, что воспринимаю её воистину родною. Всё моё существо уже который час находилось на седьмом небе – и при всём желании поведать эту историю трезво, мне сложно обойтись скупыми выражениями, сложно уменьшить яркость своих впечатлений и применять сухие термины. В ту ночь моя нервная система сорвала куш – миллиарды единиц каких-нибудь дофаминов (и прочих именований дорогой психической валюты) непрестанно сыпались и вбрасывались в кровь, и кровь тяжелела, и сердце колотилось сильнее, сильнее! Это был дурман, это была Дьяволица, это было красиво, бесконечно красиво.

Мы гуляли в этом Эдеме секретно, словно весь мир уснул, а в этой пространственной точке реальность преображалась; в воздухе, благоухающем цветочными ароматами, витало само таинство жизни – пестрило цветами и переливалось звуками. По какой-то причине у меня увлажнились глаза, и горящие впереди фонари забликовали радужно – это был момент истины – идеальный и сверхразумный организм, собранный из таких разных и независимых частей, но абсолютно взаимосвязанный, этим штрихом обозначил себя передо мною! Бессознательно я переживал лёгкую эйфорическую панику – подозревал, что ничего случайного сейчас не произошло. И моя спутница в эти мгновения красноречиво молчала и выглядела такой же счастливой. Мы резко остановились, прильнули друг к другу и затянулись в поцелуе.

Небо исполняло сумерки наоборот; луна всё ещё приглядывала за нами, менее палясь; а мы замерли в объятии, пытаясь перехитрить время.

После чего мы увидели свои глаза и улыбки – и засмеялись, наши руки нашли друг дружку, сцепились пальчиковые замочки, и мы побежали вперёд, дурацки смеясь, побежали, празднуя движение, такое абсурдное и мятежное!
В течение следующего временного отрезка мы разговаривали на языке безумия, и всё происходящее в моей памяти покромсалось на отдельные фрагменты – как мы кружимся, сцепившись руками прямо посреди аллеи; разглядываем, сидя на корточках, очень красивые цветы; и как я уношу её оттуда на руках.
Аллея выводила к другому берегу озера.
Хотя всю неделю было жарко и ясно, это утро начинало прохладные, пасмурные дни; но покамест этого ничего не предвещало, ночь была тёплая.

С асфальтированной набережной, по которой мы бодро шествовали, далеко впереди показалось строение отеля, и пройдя до него ещё полпути, мы свернули на широкую тропу в непрекращающийся слева лес.
Как и в лесопосадке, тянувшейся вдоль цветочной аллеи, здесь перекликивались какие-то неспящие птицы, тонко, лаконично и на все лады распространяя весть, стало быть, о нашем вторжении.
Сбиваясь и отвлекаясь то на одно, то на другое, моя спутница рассказывала о некоторых случаях из своего не то что бы тяжелого, но достаточно сумрачного детства. Например, однажды её бабка, пребывая в очень уж лютом маразме, заперла внучку в погребе дачного дома, в наказание за какую-то ерунду, на целые сутки. В погребе, само собой, водились мыши, и потому вооружившаяся метлой пятилетняя девочка всё это время не сомкнула глаз. Другая её бабуля, поспокойнее, была очень верующая, и просто пугала ребёнка иконами. Супруг этой женщины, кстати, ветеран афгана, иногда по ночам страшно орал. Девочка не любила гостить у них, но в некоторые периоды обречена была долго проживать с ними. Другой дедушка умер ещё до её рождения.
До тринадцати лет А. ещё случилось убегать по тёмным улицам и прятаться от преследователя; свидетельствовать от первого лица небольшое, но страшное ДТП, а также наблюдать случайное удушение знакомого мальчика вафельным полотенцем в ходе невинной забавы (в дурной компании, куда А. была в детстве вхожа, таким образом практиковалось "получение кайфа"); и спасать подружку, наглотавшуюся таблеток.

За этими разговорами мы шли по петляющей среди изменчивого рельефа тропе и заприметили поодаль беседку – и не какую-нибудь из листов жести, а из камня, с колоннами и куполом. Она стояла на возвышении, с краю леса, почти у самого озера, и не случайно – вид открывался очень красивый.
Внутри находился большой стол и разноплановые стулья – пластиковые из местного кафетерия; пара металлических, как откуда-нибудь из поликлинники; один деревянный, и одинокая табуретка. В ящике стола обнаружилась шахматная доска со всеми фигурами внутри. Мы устроились друг напротив друга, и я принялся расставлять чёрные, замышляя поучить её ходить пешками и слонами-конями, но заметил, что она и сама расставляет всё по своим местам.
— Да, я умею, — сказала она, подняв глаза на меня, зависшего в наблюдении.
И развернула доску белыми ко мне.
Партия заняла каких-нибудь пятнадцать минут. Я обдумывал ходы дольше, но это мне не помогло. После важного оглашения шаха и мата, соперница засмеялась – и я засмеялся ещё громче, потому что это желание во мне закипало ещё с того момента, как я понял, что проиграю.
Спрятав доску в стол, мы просидели там ещё какое-то время.
Небо равнодушно светлело, над озером незаметно образовался туман, вскоре окруживший нас со всех сторон.
Мы решили, что следует начать обратный путь.
Прямо от беседки, однако, заметны были две тропы – вглубь леса, по которой мы и пришли, и ещё куда-то в сторону, по коей мы и направились. Я правильно предположил, что это был более короткий путь до здания отеля, но до этого мы обнаружили эдакую развилку. Едва заметная через плотные заросли некоего высокого кустарника тропа вела вниз, в сторону озера. А. предложила пойти поглядеть, и мы спустились – я шел впереди, получая на руки и лицо нити бесконечных паутинок. Мы вышли на маленький, что называется, дикий пляж.

Вид открывался почти такой же, как из беседки.
Внезапно, девушка прильнула ко мне и повалила на песок. Мы целовались – спешно и неумело, но это было восхитительно! Я робко трогал и гладил её тело. Как только мои ладони проскользнули ниже её спины, она остановилась и прошептала:
— Без глупостей.
Не стану предполагать, была ли она к чему-либо готова. Не знаю. Я – точно не был.
Тем не менее, мы очень здорово провели время.
После чего мы валялись на песке и смотрели в небо. Ранее, по её велению, я снял футболку. Она видела мои шрамы. Закатав рукава, она продемонстрировала свою искромсанную кожу со вкраплениями характерных ожогов от окурков. Это выглядело очень жутко, и я со священным трепетом целовал эти изуверства.
Неожиданно, она повернулась ко мне, оглядела и спросила:
— Можно, я оставлю на тебе след?
— С удовольствием, — приглашал я, задумавшись: — Но как?
— У меня есть кое-что.
Девушка присела и незаметно извлекла откуда-то маленький, но удаленький выкидной ножик. На лезвии даже имелась дырочка.
Смущённо улыбаясь, она смотрела на меня сверху вниз. Я потянулся и уселся на песке, внутри засосало под ложечкой. Туман густо застелил озеро, берегов видно не было.
Она сначала облизнула то место на моём левом предплечье, а затем аккуратным и уверенным движением рассекла кожу. Получилось глубоковато. Две большие капли крови, подобно слезам, быстро наметились по краям и поспешили вниз.
— Ой, извини! — спохватилась она, и принялась вытирать мой стремительно пачкающийся локоть рукавом кофты.
— Да ничего, мне по кайфу.
— Зато такой должен остаться навсегда.
— Это точно.
И правда, разве что немного потерял в чёткости.
Кровь не заставила себя долго ждать, и через несколько минут свернулась; порез освежающе зудел; я был переполнен жизнью и сильными впечатлениями!

Оказалось, обыкновенно А. ложилась спать днём, и в те мгновения по её графику начался какбы вечер. А у меня только открылось второе дыхание, переборовшее физическое утомление и желание спать.
Мы покинули дикий пляж. Тем временем, недурственный туман сгустился в лесу, и видимость стала совсем неважнецкая. Идти по нехоженой тропе было чересчур авантюрно, но всё таки моё предположение оказалось верно – путь вёл к отелю.
Пройдя мимо и оказавшись на набережной, мы зашагали медленно. Ненаглядная взяла меня подруку.
Белое-белое простуженное небо обтягивалось пасмурными тряпками облаков, а туман утомился сам от себя и рассеивался на все четыре стороны. В остальном, всё было также мило, как и в темноте. Её глаза сверкали, внезапные изречения удивляли, а пальчики крепко сжимали мои.
Мы провели вместе ещё около трёх часов, и провели бы больше – но мне нужно было бежать и просыпаться для всего "нормального" человечества. Ну или хотя бы изобразить, что сегодня я ранняя пташка, и уже завершил весь утренний моцион, а затем смиренно ждать полчаса до завтрака. Кстати, она сказала, что её предкам в этой столовой не понравилось. Я почему-то догадывался об этом. Шанс на такое знакомство никак не мог быть регулярным.
Ещё в начале встречи я сообщил ей, что уезжаю во второй половине этого дня. Всё это волшебное время я и не думал о неизбежном расставании – подсознательно оно было понятно, но не больше. Даже удивляюсь, как легко мне тогда удалось принять это. Конечно, было горько, но я пересилил себя и улыбался.

Мы тогда зашли в пустую столовку и неспеша выпили по чашке чая. А затем вышли покурить – но только одну на двоих. В последний момент она попросила прижечь её окурком, сделать это быстро и жёстко – и оттянула рукав. Я перешагнул через неуверенность, сжал её тонкую ручку и нанёс ожог – затем мы отчаянно целовались, крепко обнявшись. Мы стояли на границе миров – и оторвавшись друг от друга, побрели в противоположные стороны, не веря и озираясь. Тяжело было не оглядываться. Я махал руками, а она только внезапно и очень эффектно вскинула 'козу', какбы выстрелив в меня этим жестом.
Я не спрашивал, увидимся ли мы ещё, и не задавал навязчивых вопросов. За час до прощания я надиктовал ей свой адрес электронной почты, который зарегистрировал годом ранее (и пользую до сих пор). Логин простой, а доменное имя всем известное. Надиктовал, повторил несколько раз и просил написать мне, как только она заведёт электропочту себе (мобильного у неё тоже не было, а домашний номер она не помнила). А мог бы, по-хорошему, раздобыть у соседа лист бумаги и ручку, оставить и емейл, и номер домашнего телефона, да хоть весь адрес расписать. Но.
Что-то коварно мне подсказывало, что какие бы я не оставил контакты – высшая воля, которая повелевала этой девушкой, вряд ли захотела бы поиграть со мной снова, в иных обстоятельствах. Ну а если бы и захотела, пусть это было бы даже редко – я не знаю, как воспринимал бы такое. Думаю, я был бы счастлив, конечно. Но что, если мне хотелось бы всегда быть с ней, а ей со мною – нет? А если бы я встретил другую, кто не хотела бы делить меня с кем-то?
Я был ещё очень юн, а вопросы намечались не из простых. Я очень хотел, чтобы она вышла на связь. И чем дальше, тем больше я желал лишь одной-единственной встречи. Но она так никогда и не появилась снова.
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Реклама